21.10.39 / Мемуары слуги народа

Я не плакса и никогда таким не был.

Моя бывшая женушка как-то раз заявила, что «отсутствие эмоциональной гибкости» — главная причина по которой она ушла от меня. По словам Василисы Петровны, она смогла бы простить меня за то, что я обронил ни слезинки на похоронах ее отца: я знал его только шесть лет и не понимал, какой он удивительный и щедрый человек. Но затем я с самой беззаботной рожей сидел уткнувшись в iPhone на похоронах собственных родителей – они ушли с промежутком в два года, отец умер от рака простаты, мать – от разрыва катаракты, когда случайно увидела выписку моего банковского счёта. Вот тогда-то, по признанию Василисы Петровны она и начала понимать, что у меня напрочь отсутствует вышеозначенная эмоциональная гибкость. Короче, по терминологии психиатра Лубянки, я «не чувствовал своих чувств».

— Я никогда не видела тебя плачущим, – говорила жена тем беспристрастным тоном, каким разговаривают чекисты в подвалах Лубянки. – Ты не ревел, даже когда Дмитрий Нанотольевич сказал, что тем паленым армянским коньяком ты можешь поить батраков на ферме и что он пьет как минимум двадцатилетнее французское пойло!

Разговор этот произошел примерно за шесть недель до того, как Василиса Петровна собрала вещи и переехала в оформленную на ее имя двадцатикомнатную квартиру в центре Санкт-Путишбурга.

Я не плакал, когда наблюдал, как она уходит. Не плакал и когда на следующий день приехал в администрацию Коксово и плюхнувшись в кресло обшитое шкурками амурского горностая стал думать о судьбах жителей нашего поселка.

Я сидел без слез.

Но никакого эмоционального блока у меня нет, и в этом бывшая жена ошиблась. Однажды мама встретила меня, девятилетнего, у двери, когда я вернулся из школы, и сказала, что моего персидского кота, которого звали Лохмыш, съели бомжи. Мама сделала такой вывод после того, как сосед – дядя Витя, обнаружил за гаражами разорванную тушку шкодливой твари, и я не стал рассказывать ей о том, что хотел посмотреть, можно ли сделать пояс кота-смертника из тридцати китайских петард.

Я не плакал на похоронах Лохмыша, хотя батя говорил, что не примет меня за слюнтяя, если я заплачу. Но слезы так и не потекли из моих глаз, хотя именно тогда, я впервые столкнулся со смертью.

Впрочем, при здравом размышлении, я понимаю, что никогда не видел плачущим своего отца. В моменты эмоционального напряжения он тяжело вздыхал, порой с его губ слетали нервные смешки, но не более того. Я помню Стасяна Макаровича строгим, молчаливым, и мать, по большей части, была ему под стать. Поэтому, возможно, отсутствие плаксивости заложено во мне генетически. Однако нечувствительность и эмоциональный блок? Нет, это не про меня.

Да и как вы вообще представляете плачущего главу администрации? Что подумают люди, электорат, если увидят утирающего слезы представителя власти? Скажу вам наверняка, если народ увидит такую картину, то отвернется, почувствует себя обманутым.

— Мы выбрали этого человека, доверили ему строительство светлого будущего, но как он позаботиться о нас, если не может сначала позаботиться о себе?

Поэтому никаких слез, никакой слабости.

Как бы ни было плохо окружающим, чиновник всегда должен улыбаться! Слесаря с полуразваленного механического завода варят похлебку из картофельной кожуры? Собери волю в кулак и отправь очередную столовую ложку черной икры в рот! Инвалиды в стационаре больницы давятся холодной перловкой? Намажь на багет паштет из гусиной печени и жуй! Жуй, как бы тяжело ни было! Потому как чиновник, депутат, любой представитель власти должен излучать оптимизм. Как простые люди, о которых мы денно и нощно печемся, будут верить в счастливую жизнь, если ты будешь ходить кислым и понурым как дворовая псина?

Я следовал этим принципам на протяжении многих лет, был крепким как кремень, из которого можно высекать искры, но никак не слезы. И всё-таки, на седьмом десятке, в один из октябрьских дней произошло то, что иначе как настоящим кошмаром не назовешь. Тот день стал наглядным подтверждением, что Василиса Петровна ошиблась, когда говорила о том, что я не умею плакать…

В тот день я занимался обыденной, неблагодарной работой по улучшению жизни народа в Коксово. Потягивал бренди, которое служило источником энергии истощенному организму, и курил кубинскую сигару, дабы мозг лучше функционировал. После обеда, состоявшего из лукового супа, касуле со свиными колбасками и порцией клафути с вишней, секретарша – пышногрудая молодуха Леночка, сообщила о том, что ко мне пожаловал Кучеренко.

Визиты депутатов местного розлива меня никогда не радовали, но Сережка, как я по-отечески называл Кучеренко, был из числа тех, кто не отвлекал по пустякам и приходил всегда не с пустыми руками. В тот день молодой и перспективный заявился ко мне с черным дипломатом и по его широкой улыбке я понял, что наши дела идут как нельзя лучше.

— Андриан Стасянович, – отчеканил с порога Кучеренко, – транш от последнего мецената получен!

— Да не ори ты так, – флегматично осадил его я, чувствуя, как по телу пронеслась волна удовлетворения от проделанной работы. – Сумма вся, как и договаривались?

— Да, лично проверил, пересчитал, доставил.

Депутат Кучеренко открыл дипломат и я любя, провел рукой по аккуратным рядам спрессованных банкнот.

— Чудненько! Теперь можно избушку на клюшку и в штаб-квартиру, – довольно сказал я, сладко потягиваясь в кресле.

— Дипломатик возьмете? – поинтересовался Кучеренко.

— Сам потаскаешь, не убежишь ведь.

Через пару минут мы вышли из моего кабинета. В приемной я дал указания Леночке, невольно вспомнив, как подпрыгивают ее сиськи, когда она сверху, поставив в известность, что меня не будет до понедельника.

— Завлекательная кобыла, – констатировал Кучеренко, когда мы уже спускались по лестнице.

— Обтяпаешь еще пару таких дел как сегодня, и отправлю ее к тебе на тест-драйв, – бросил я.

***

Выйдя из здания администрации Коксово я первым делом окинул взглядом парковку обратив внимание на черный тонированный «крузак» метрах в десяти от моего «ХС90». На незнакомый «круизёр» я бы не обратил никакого внимания, если бы не дипломат в руке Кучеренко, подстегнувший мою паранойю. Шестое чувство заворочалось внутри, где-то глубоко прозвенел тревожный звоночек, но разве я не сталкивался с этим раньше? За годы беззаветной службы России не единожды приходилось выходить с работы с чемоданчиками набитыми тяжелым бременем власти и всегда, раз за разом все было в полном поряде.

Вот и сейчас внешне всё было так как всегда: привычное ощущение значимости, приятное удовлетворение от трудов праведных, и сладкая убежденность, что жизнь россиян становится все лучше и лучше. Пусть не всех россиян, а лишь избранных, но ведь и это уже неплохо, нельзя же всех одним махом вытащить из дерьма.

— Садимся в машину по-быстрому и сразу же уезжаем – сказал я Сереженьке и не обращая внимания на его удивленную рожу уверенным шагом направился к «вольво».

Повторять дважды не требовалось. Я нажал на кнопку брелка сигналки «Блэк Баг» прыгнул за руль и сразу завел машину, пока Кучеренко забирался на пассажирское рядом. Все это заняло не больше пяти секунд, но буквально тут же из «крузака» вывалилась троица в черных плащах, в которых я без труда опознал чекистов.

Блокировка дверей стала естественной реакцией на подставу. Задняя передача, руль влево, тут же передняя и педаль в пол. «Вольво» рвануло с парковки администрации как ошпаренная, и Кучеренко вжало в спинку, разумеется, кожаного сиденья.

Не было времени и желания наблюдать как НКВД-шники ломанулись обратно на ходу запрыгивая в запряженный японскими жеребцами джипарь. Не было времени думать, проклинать цепных псов режима, и конечно же, не было времени, чтобы пустить хотя бы одну слезу.

Я знал, что мы не уйдем от них, но у нас было время, чтобы избавиться от наверняка меченного бабла.

— Открывай чемодан! – проорал я, входя в поворот и пытаясь криком привести в чувство впавшего в ступор Сережу. – Открывай чемодан, придурок!

Когда это не помогло я влепил сопляку-депутатишке рукой по роже и вот это наконец произвело должный эффект.

— Что нам делать, Стасянович? – пролепетал он.

Тонированный «крузак» уже появился у нас на хвосте, и полученная на старте фора стремительно сокращалась.

— Вываливай бабки в окно, долбогреб! Вываливай!

Я вспоминаю те сказанные слова как в тумане… Вряд ли я мог когда-либо представить, что произнесу нечто подобное и, наверное, даже говоря их я не мог до конца прочувствовать, какой психологической травмой они обернутся. Видя в зеркале заднего вида ревущий броневик с чекистами, я кричал, чтобы Кучеренко избавлялся от денег, и он принялся это делать…

Аккуратные, ароматные, девственные пачки денег стали вылетать из окна ХС90 и меня, человека, на протяжении всей жизни противостоявшего слезам накрыло… Накрыло волной отчаяния и несправедливости, ведь никто в нашем занюханном Коксово не был способен так нежно и грамотно распоряжаться деньгами лучше меня.

Глава администрации — это не пустой звук. Я был избранным. Избран этим самым народом – слесарями, таксистами, медсестрами и другим недалекого ума людом – для которых голос в мою поддержку на выборах был несомненно единственным умным решением в жизни.

Слезы, копившиеся во мне более шестидесяти лет, хлынули как из прорванной дамбы и ручьи этой выстраданной влаги были подобны кислоте. Я чувствовал, как у меня разъедает глаза, когда я видел, как деньги летят в грязь этого серого, бездушного мира, чтобы оказаться, не приведи боже, в чьих-то немытых и грязных руках.

Вся жизнь пронеслась передо мной в один миг. Весь мир рушился, а вместе с ним и все мои идеалы. Всё ради чего жил Андриан Стасянович Коржевников на мгновение потеряло смысл и после этого последовал смачный и беспощадный удар…

***

Я не помню, как «Вольво» влетело в фонарный столб и как подушка безопасности ударила мне в лицо. Я не помню, как ледяные руки чекистов проверили пульс, выволокли меня из машины, и словно мешок с навозом закинули в багажник «тойоты». Я не помню происходившего затем, хотя совершенно точно большую часть времени находился в сознании.

Я помню лишь свои слезы и замедленные кадры воспоминаний, в которых Кучеренко выбрасывал мои кровные на проезжую часть. В голове звучали слова бывшей женушки, говорившей о том, что я «бесчувственный» и от этого мое тело сотрясалось от приступов истеричного смеха порожденного глубокой и ни с чем ни сравнимой болью.

Осознание реальности вернулось ко мне лишь после серии хлестких пощёчин, которые влепила мне какая-то тв…

Да, я бы хотел назвать ее тварью глядя в глаза, но лежа на железных нарах, стоящих в темном и сыром помещении ставить суку на место было себе дороже. Тем более, что на ней была прекрасно знакомая рубаха-френч цвета хаки, фуражка-«сталинка», синие шаровары, и сапоги.

Форма НКВД…

Самое паскудное и скорое на расправу ведомство, где служили только повернутые мозгами ублюдки.

— Андриан Стасянович! – широко улыбаясь воскликнула тварь. – Вы наконец-то пришли в себя, после неожиданных приключений!

— Кто вы?

— Специальный агент главного управления Народного комиссариата внутренних дел, Светлана Рыжикова.

— Где я нахожусь?

Улыбка суки сделала невозможное и растянулась еще шире.

— А вот это самое интересное, Андриан Стасянович! Вы гостите в прекрасных апартаментах нулевого этажа на Лубянке. И надеюсь, что вам здесь нравится?!

Главное, что я больше не плакал и теперь уже точно не заплачу в ближайшие двадцать лет. Сухие глаза меня радовали, а вот не радовало то, что тварь надо мной издевалась. Чувствовала свою власть, собственную безопасность и так и горела желанием покуражиться. Мне же сидящему на железной шконяре хотелось схватить эту Рыжикову за горло, повернуть задницей к папочке и поучить уму разуму. Мысль была сладкой, слишком сладкой и как оказалось лишней.

Не знаю, как она поняла – прочитала насквозь, уловила животный огонь в глазах или заметила тень плотоядной улыбки, но буквально через мгновение сука в форме впечатала массивный сапог мне в грудь. Впоследствии я узнал, что Рыжикова даже не вложилась в удар, но и без этого меня согнуло пополам и отбросило к кирпичной стене камеры. Вдобавок я ударился затылком, из которого потекло что-то теплое…

Кровь…

Потекло и снизу. Ниже пояса. А когда ее злобное лицо нависло надо мной, то что-то жидкое как картофельное пюре предательски булькнуло сзади.

Однако, самым обидным было то, что я снова заплакал. Слёзы хлынули сами собой и глава администрации Коксово – тогда уже бывший глава – почувствовал себя самым несчастным человеком на планете.

— Наверное сейчас тот самый момент, когда надо написать чистосердечное, Андриан Стасянович? – поинтересовалась Рыжикова. – Расскажите, зачем ваш подельник, депутат Кучеренко, выкидывал дензнаки? И что это были за деньги?

Мое сердце казалось выпрыгнет из груди, а в горле застыл такой ком, что почти минуту я не мог вымолвить ни слова.

— Мы везли эти деньги в дом престарелых, – наконец промямлил я. – Как глава я хотел отдать сэкономленное ветеранам! Закупить крупы и макарошки…

Договорить Рыжикова мне не дала и на этот раз заехала ногой по лицу…

***

В подвалах Лубянки я пробыл недолго и опасения, что жизнь кончена не оправдались. Сотрудничество со следствием заметно улучшило мою жизнь и уже через пару недель я оказался в компании депутатов и чиновников высшего ранга. Правда до этого был почти двухнедельный круиз эшелоном до Красноярска и за время путешествия я подцепил дизентерию и бельевых вшей.

Место, где мы живем администрация называет «Санаторием», хотя барак на сто тридцать рыл несколько изменил мои прежние представления о местах отдыха. Первое время меня немного смущало, что все койки стоят вдоль длинного желоба, который является отхожим местом, но постепенно я привык к этим маленьким неудобствам.

Каждое утро нашей братии начинается с зарядки, затем следует чтение уголовного кодекса и восьмичасовая рабочая смена. Мы убираем фекалии, чистим желоб ржавыми щетками, а затем вывозим сырье в хозяйственное помещение, где заливаем в формы для просушки.

Замначальника санатория – Лаврентий Виссарионович Ежовзинский, неустанно твердит, что леса и каменного угля в стране не осталось, так как мы, рожи поганые, продали всё заграницу и поэтому, холодными сибирскими зимами, мы закидываем в буржуйки свое собственное дерьмо.

По ночам гоняя по телу вшей, я нередко вспоминаю тот день, когда Кучеренко выкидывал деньги из окна моей «Вольво» и плачу. Плачу от несправедливости, ведь чиновник, по моему мнению, обязан следовать проторенным курсом и тащить всё, что плохо лежит! Думаю, что миллион себе и два миллиона народу – это более, чем разумно, и уверен, что все люди в нашем бараке считают также. Это у нас в крови и нас не переделать. Однако пока надобно затаиться, и верить, что в стране поменяется власть и всё станет как прежде…

26 декабря 2039 года
ИТЛ №4, Красноярский край
Коржевников А.С.

Авторское послесловие

События этого рассказа и фигурирующие имена и фамилии являются плодом фантазии автора. Любые сходства с реально существующими людьми — случайность и не более того. Сюжет рассказа и тот факт, что 22 октября 2018 года глава администрации Токсово (Всеволожский р-н, Ленинградской области) Андрей Станиславович Кожевников и местный депутат Михаил Николаевич Кучерявый (партия «Единая Россия») были задержаны сотрудниками полиции при попытке уйти от погони после получения взятки — всего лишь совпадение. Как совпадением является и то, что реально существующие чиновники, как и персонажи рассказа выбрасывали из окна автомобиля крупные суммы денег. По информации из открытых источников глава администрации Токсово Кожевников и депутат Кучерявый выкинули на трассу от 300 до 700 тысяч рублей, но и это, как вы понимаете, никак не связано с событиями рассказа, который вы прочли.

© Андрей Рухлов
2018 г.


Комментарии: